Вот такие сюжеты иногда снятся людям. Главное, не забыть их проснувшись.

Лет с двадцати Санька мечтал об одной простой вещи – снова поесть нормальной советской сгущенки. Ну, той, которая продавалась в каждом советском магазине – с всегда одинаковыми этикетками и всегда одинаковым содержимым. Лет до шестнадцати, и Санька это отчетливо помнил, такая сгущенка была, а потом вдруг исчезла. Её как языком слизнуло с прилавков магазинов.

Появившаяся взамен не могла даже сравниться с тем, что было раньше – несмотря на разнообразие и красочность этикеток. Стоило только открыть красивую, цветную банку консервным ножом, попробовать её содержимое – и, фи, сразу приходило понимание, что вот это – это не сгущенка. Это так, жалкая пародия на неё.

Отличалось все – цвет, консистенция, сахаристость, послевкусие, которое оставлял продукт Санькиных мечтаний – и ни один из кандидатов даже близко не приблизился к идеалу. Впрочем, Саньке и не нужны были заменители, Санька хотел только тот вкус, что запал в его душу.

Со временем это желание превратилось в навязчивую идею. Со стороны-то все выглядело прилично – ну у кого нет странностей? Маленьких, пустяковых. Вот и у Саньки, ныне – Александра Семеновича, тридцатипятилетнего преуспевающего мужчины, была такая странность. Он искал, искал ту самую сгущенку из своего детства.

Потихоньку собралась коллекция. Санька всегда брал по две банки, одну на пробу, другую на память. Открытые банки со сгущенкой, из которых было отъедено едва-едва для пробы, летели в помойку – а её несчастные товарки оставались доживать век на «пьедестале позора». Пьедесталом позора Санька называл красивую деревянную этажерку в одной из комнат, на полках которой мостились «неудачницы» из мира сгущенного молока.

Куда Санька поставит представительницу той единственной, что все никак не могла найтись, Санька себе не представлял. Но он знал, что момент, когда та самая будет найдена – будет самым прекрасным мигом в его жизни. Санька знал, что рано или поздно это произойдет и не торопил события. Жил жизнью обычного человека и искал.

Приятели и знакомые, конечно, знали о маленькой слабости Саньки. За глаза покручивали пальцем у виска, но всегда старательно присматривались к соответствующим отделам супермаркетов. Иногда, если доводилось, привозили Саньке совсем уж редкие экземпляры из зарубежных поездок – сам Санька путешествовать не любил и жил уединенно, эдаким бобылём.

И вот однажды у Саньки случилось счастье. Ему позвонил старый друг и собутыльник Михалыч, известный своей предпринимательской жилкой и связями. Голос Михалыча в трубке просто бился трепетом удачи:

– Семёныч! Друг! Приезжай, пулей! Я для тебя тут такое достал!

– Куда, Михалыч? Что случилось? – спросил Санька, уже зная внутри, что мечта его сбылась. – Ты нашел? Нет, правда, нашел?

– Саня! Не задавай вопросов, езжай быстро ко мне на склад. И денег прихвати.

И тут Михалыч положил трубку. Санька, чувствуя, как колотится его сердце, мигом собрался и отправился к другу. И Михалыч его ожиданий не обманул – этот ухарь умудрился раздобыть сгущенку. Ту самую, советскую, честную, без обмана. Со складов продуктового резерва, достал по огромному блату. И не банку, не две – а ящик. И Саньке даже присматриваться не пришлось, он и так чувствовал, что в ящике находится то самое, о чем он мечтал пятнадцать лет.

Санька был готов расцеловать друга. Тяжелый ящик по пути домой казался легчайшей ношей, ноги сами несли Саньку домой. «Быстрей, быстрей» – думалось ему. Посмотреть, открыть, попробовать – оно или нет? Остальное Саньке виделось, словно он спал – подъезд, дверь, квартира, вот он сбросил куртку прямо на пол, куда-то швырнул ключи от квартиры – и начался миг торжества!

Санька вскрыл пыльный ящик и достал новехонькую, блестящую банку настоящей советской сгущенки. Сгущенки, сделанной по всем советским стандартам и правилам. На складах продуктового резерва банки сохранились просто идеально, и Санька уже воочию видел, как одна из них встанет на самом почетном месте его квартиры.

Благоговея, он трогал банку, рассматривал этикетку, читал надписи. Санька тянул время, предвкушал. Играл лучиками солнца, отражающимися на торцах, даже пару раз подбросил банку под потолок – и, играя, ловил её. Прижимал прохладным боком к щеке и катал между ладоней. Наконец, он достал консервный нож – и вскрыл предмет долгих мечтаний.

Боже, казалось, восхитительный запах сгущенного нектара одним моментом ударил Саньке в ноздри. Нежно-бежевый, густой нектар наполнял жестяное нутро банки. И вот он, миг священнодействия – чайная ложка погрузилась в сгущенку, наполнилась густой субстанцией – и отправилась в Санькин рот.

Миг блаженства. Миг триумфа. Санькин организм, вкусовые сосочки языка и пищевод торжествовали, наполняли его жизнь смыслом. Санька отправлял в рот ложку за ложкой, наслаждаясь, блаженствуя, сибаритствуя на свой, Санькин, лад. Каждые десять-двенадцать ложек, Санька отвлекался, пил простую воду, вымывая остатки сгущенки изо рта, чтобы обновить вкусовые ощущения – и снова ел. Санька наслаждался мечтой.

Санька не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как он вернулся домой со сгущенкой. Возвращался он засветло, а сколько прошло времени с тех пор – Санька не знал. Точно знал Санька только три вещи – на улице уже стемнело, Саньке очень плохо и Санька умирает, лежа на полу своей собственной кухни. В рекордные сроки, в безумии концентрированного торжества, Санька уничтожил ящик сгущенного молока, запив его невероятным количеством воды.

Санькин живот раздулся, болел и просил пощады. Санька почти не мог шевелиться, но руки еще слушались его – и он задрал рубашку повыше. Скосив глаза вниз, Санька застонал от увиденного – раздутый живот походил на изрезанную трещинами поверхность земли после землетрясения. Кровавые овраги змейками расползлись по коже – каждый вздох, казалось, угрожал – вдруг кожа живота не выдержит? Вдруг лопнет?

Конечно, Саньке было наплевать на это. Лопнет живот, или нет – ему, считай, все равно уже не жить. Однако Саньке безумно хотелось в туалет. Санька расслаблял в себе все, что только можно – но так ничего и не смог. Организм, наполненный рекордным количеством сгущенки, как-то склеившийся изнутри, просто отказывался выполнять свои функции. И Санька, парализованный, умирал лежа на спине, долго и мучительно – набитый сгущенкой и водой.

Отошел Санька, тяжело агонизируя, проклиная свою глупую мечту и свою глупую смерть. Момент триумфа оставил только горький осадок, а единственная задорная мыслишка, бившаяся в его голове, ввергала в грусть. Умирая, Санька думал только о медицинском свидетельстве на свое мертвое тело, в которое пораженные патологоанатомы впишут причину его смерти – «попа слиплась от сладкого».

Небольшая зарисовка. Все персонажи и события вымышлены, любое совпадение с реальностью – случайность. Доступна аудиоверсия рассказа.

Дима сидел в небольшом, но просторном кабинете, вполне соответствующем его положению. По левую руку от Димы имелись аппараты правительственной связи – стоило Диме только поднять трубку, и в действие бы пришли такие механизмы, о которых простой смертный мог лишь подозревать. Дима находился в центре самой защищенной резиденции в стране – десятки пропускных постов, сотни сотрудников службы охраны и элитное техническое оснащение.

При этом Диме было страшно. Точнее, Дима был в ужасе. Настолько, что, казалось, вспотел весь целиком – от ладоней и спины до висков и корней волос. Ужас парализовал Диму – ни рукой двинуть, ни закричать – отчего чувство страха и безысходности только возрастало. Беспрепятственно получалось только дышать и часто-часто моргать, глядя на то, что так пугало Диму.

– Что же вы молчите, товарищ Медведев – произнес грубый, тяжелый голос, с непередаваемым кавказским акцентом, – неужели вам нечего сказать по существу поставленных перед вами вопросов?

– Я… А… Ио… – последний раз Дима так позорно мычал девятнадцать лет назад, когда бросил свой партийный билет на стол секретарю парткома, жилистому, жесткому мужику, которому уже давно перевалило за шестьдесят. Тогда, заранее подготовленная, хлесткая и разудалая, как казалось Диме, фраза про выход из партии, под тяжелым взглядом старого коммуниста превратилась в жалкое блеяние. Диме в первый и последний раз довелось почувствовать на себе взгляд, которым обычно смотрят на что-то непримечательное, не стоящее внимания и при этом гадкое.

– Что вы мычите, товарищ Медведев? Будьте мужчиной, возьмите себя в руки! Мы с вами здесь не в игры играем, мы обсуждаем серьезные вопросы, которые напрямую касаются вас, товарищ Медведев. Напрямую!

Весь ужас Диминого положения заключался в том, что человека, сидящего сейчас перед ним, и сверлящего Диму своим тяжелым взглядом, в природе быть не могло. Точнее, он был, но давно уже умер и по всем законам природы сгнил в своей могиле неподалеку, пусть даже тело его было забальзамировано. А тут – на тебе! – сидит как новёхонький, ни тебе следов разложения, ни даже неизбежной старости – словно какие-то неведомые силы в шутку или в качестве издевательства выдернули его прямо из недр эпохи – и посадили перед Димой.

Перед Димой сидел сам Иосиф Виссарионович Джугашвили, неведомым образом воскресший. Одетый во френч защитного цвета, он сидел, выпрямившись, прямо напротив Димы. В левой руке у товарища Сталина находилась небольшая курительная трубка, в которую он, не отрывая от Димы пристального, сверлящего взгляда, старательно набивал табак.

Дима молчал. Товарищ Сталин продолжал сверлить его взглядом. Тягостная, гнетущая пауза, повисшая в кабинете, только добавляла нервозности к тому состоянию Димы, в которое его вогнал зловещий гость. «Как же мне к нему обращаться?» – лихорадочно думал Дима.

– Иосиф Вис… Иосиф Вис… – начал Дима.

– Товарищ Сталин, – гость, казалось бы, кивнул.

– Товарищ Сталин! Я тут ни при чём! Мне сказали – я делаю. Я, правда, не хотел! Я же не виноват, что так все сложилось, а теперь вы с меня спрашиваете… Как будто это я все придумал! – голос Димы стал предательски срываться на крик и товарищ Сталин сделал знак рукой, чтобы тот замолчал. Дима подчинился.

Товарищ Сталин чиркнул спичкой, поднёс её к трубке – и сделал несколько глубоких «пых-пых-пых». Продолжая раскуривать трубку, Сталин положил погасшую спичку на стол, потер указательным пальцем правой руки столешницу и вдруг спрятал руку под неё. Когда трубка, казалось бы, раскурилась, товарищ Сталин примял зажженный табак большим пальцем левой руки – а правой, к вящему ужасу Димы, извлек из-под стола пистолет Люгера и положил прямо перед собой, дулом направив как раз в живот испуганного Димы.

– Товарищ Сталин! Ну, я же, правда, не хотел! Я, товарищ Сталин, был членом партии до 91-ого года… Я и билет-то отдал, партийный, только чтобы… – что «только» Дима придумать не успел. Только сейчас он понял, что нет таких «только», которые могли бы оправдать его в глазах сидящего перед ним человека.

– То, что вы партийный билет отдали, товарищ Медведев, это очень плохо. Были в партии, потом предали её. Нехорошо, товарищ Медведев. Лучше бы вы не вступали в партию. Клянусь, к беспартийному, к вам, было бы меньше вопросов. А так я вас расстреляю на месте – и конец разговорам.

У Димы все захолодело внутри. «И ведь расстреляет, сволочь! Ему ж человека расстрелять ничего не стоит!» – вдруг ясно подумалось ему. Человек, сидящий напротив, продолжал курить трубку и сверлить Диму взглядом. «Без суда и следствия… Без суда и следствия, как собаку!» – продолжал в панике думать Дима. Мысль о суде вдруг показалась ему спасительной.

– Как же так, товарищ Сталин? А как же суд? Пусть меня судит суд! Этот, как его… Самый гуманный и справедливый в мире суд! Советский! – спасительная мысль казалась теперь Диме гениальной, ему вдруг захотелось вскочить и захлопать в ладоши, аплодируя собственной сообразительности.

– Суд, говоришь…

Сталин вдруг недобро ухмыльнулся, черты лица его стали хищными, отчего внутри Димы все перевернулось с ног на голову. Сталин наклонился вперед и размеренно произнес:

– А кто тебе сказал, гадёныш, что я вас всех судить пришёл? Я не судить вас, интервентов, буду, а исполнять. На месте, в ваших же рабочих кабинетах. Поработителей не судят, поработителей стреляют на месте, без суда и следствия. Ваших дел сделано достаточно для этого.

Сталин отклонился назад, черты лица его расслабились, и он вновь начал посасывать трубку. Дима же в этот момент отчетливо понял, что ему не жить. И ни охрана в резиденции, ни суд, советский или еще какой, ни высокий статус самого Димы не спасут его от неминуемой расправы. Человек, который сидел перед ним, вынес ему приговор – и не дрогнет, когда вдруг вздумает привести его в исполнение. В отличие от Димы, и сам Дима это понимал лучше всех, сидящий перед ним человек не только умел отдавать приказы – он еще умел их исполнять.

Сталин снова заговорил:

– Слишком много чести – судить вас, шакалов. Вы сдали страну без боя, отдали на разграбление интервентам, и сами, наравне с ними же, грабите её. Вы заковали страну в цепи и отдали на растерзание. Вы обещали народу демократию – а народ получил произвол. Вы обещали благоденствие – а сами только разрушили то, что было построено. Вы все виновны. И все вы приговорены к высшей мере наказания – к расстрелу.

Дима плакал. Плакал от ужаса и бессилия, от жалости к самому себе, такому молодому и еще не успевшему пожить. Шутка ли сказать – сорок пять лет, и уже жизнь закончена! Да еще так бесславно. Плечи Димы сотрясались, он чувствовал себя совсем маленьким, совсем ребенком, напроказничавшим – но ребенком. Ребенком, которому больше всего хочется сказать волшебное «я больше не буду», после которого все простится и искупится. Искупления, вот чего Диме хотелось больше всего. Он поднял голову, сквозь слезы увидел мутный силуэт своего мучителя, и почти прокричал:

– Я искуплю! Я искуплю вину, товарищ Сталин! Скажите, что мне сделать – я искуплю свою вину перед вами, перед страной, перед народом! – плечи Димы снова затряслись от сдавленных рыданий, а лицо он уронил в ладони.

– Искупишь, говоришь? Что же ты готов сделать, чтобы искупить свои преступления? – казалось, впервые за всю беседу Сталин посмотрел на Диму с интересом.

– Все, товарищ Сталин, все, что угодно, – сдавленно произнес Дима. Ему действительно больше всего хотелось одного – искупления. Искупления и прощения этого сильного и несгибаемого человека напротив, всей мощью давившего на него сейчас. Казалось, всё свершенное стояло сейчас за спиной у сидящего напротив Димы человека и поддерживало его, мертвого, противореча всем законам природы. А еще – Диме было страшно умирать.

– Тебе придется пойти на жертвы, во имя своего искупления. Готов ты к этому? Готов искупить вину перед народом и страной? – в голосе Сталина звучало все больше и больше металла.

– Да, да, да! — Дима почти кричал, отвечая на вопрос. Камень свалился с его души, сегодня Дима не умрет. Он еще поживет, он искупит, он заработает себе прощение. Он будет жить.

– Хорошо, товарищ Медведев. Возьмите. – Сталин встал, взял пистолет, все еще лежавший на столе. Обойдя стол, Сталин отечески обнял за плечи инстинктивно вскочившего из кресла Диму, вложил в его руки оружие и продолжил:

– Это будет вашим основным инструментом труда. Вы теперь будете исполнять. Нам предстоит большая работа в вопросах восстановления всего того, что было создано ранее.

Внутри Димы вдруг стало пусто. Он спросил:

– А что мне делать?

– Я сказал, товарищ Медведев, вам нужно исполнять. Начинайте немедленно. В пистолете восемь патронов, пока хватит. Никто лучше вас не знает, товарищ Медведев, кого исполнить, а кого нет. Вы ведь в одном котле варились со своими друзьями, так? Всё знаете, всех знаете. Вот и работайте. Только без перегибов, товарищ Медведев. Начать, кстати, можете со своего друга – и вниз, по вертикали.

Сталин подвел Диму к выходу из кабинета, открыл дверь в коридор и вывел Диму наружу.

– А когда патроны закончатся? – Диму вдруг охватила ясная и трезвая деловитость. Жизнь стала простой и понятной, в ней вдруг появился человек, который точно знал, что требуется от Димы и от его работы. А все остальное не имело смысла – как не имели смысла жизни тех, кто так подло подставил Диму под удар. Дима искупит свою вину и будет жить. А они умрут.

– А когда закончатся патроны, товарищ Медведев, зайдете сюда, получите документы, накладные – и продолжите работу. Идите, исполняйте.

Сталин развернулся и прошел в кабинет, еще недавно принадлежавший Диме. Дверь за ним закрылась. Дима постоял еще немного, слушая, как за дверью товарищ Сталин поднимал трубки аппаратов правительственной связи, отдавал какие-то приказания и распоряжения голосом, в котором то и дело звучал металл. Почему-то Дима не сомневался, что товарищу Сталину никто не станет перечить. Товарищ Сталин работал.

Дима повернулся. Снял пистолет с предохранителя. И пошёл исполнять.

Дима тоже работал.